Родился 31 марта 1897 года в селе Ново-Якушкино Бугурусланского уезда Самарской губернии в многодетной семье диакона Венедикта Александровича Мильтонова. Был третьим из восемнадцати детей. Мой дед жил более чем скромно. Иной раз не было вдоволь хлеба. Из-за справедливой жизненной позиции, строптивого характера его не особо жаловали в епархии. Были случаи, когда диакона освобождали от службы. Только настоятельные просьбы и слезы бабушки Екатерины, окруженной гурьбой ребятишек, «восстанавливали» дедушку на службе.
Несмотря на бедность, Венедикт Александрович старался дать образование своим детям. Так мой отец в 1908 г. поступил в духовное училище уездного г. Николаевска Саратовской губернии (сейчас г. Пугачев Саратовской области), в 1909 г. Александр переехал в Самару и продолжил обучение в Самарском духовном училище, в июне 1913 года успешно его окончил по II разряду с правом поступления в I класс духовной семинарии. В Самарской духовной семинарии он проучился до 1918 г. Разразилась Гражданская война, и отца мобилизовали в армию Колчака, а в 1919 г. он перешел в Красную армию. После демобилизации, с 1920 г. он учительствовал в с. Скобелевке (сейчас Бугурусланского района Оренбургской области).
В 1921 году будущий пастырь женился на дочери священника Марии Николаевне Троицкой. И, по собственному прошению, Александр Венедиктович Самарским архиепископом Филаретом был рукоположен в сан священника. В августе того же года ему была вручена архиерейская грамота на священное служение в село Ефремово-Зыково Бугурусланского уезда (сейчас Пономаревского района Оренбургской области). Затем служил священником в с. Русской Бокле Бугурусланского района, с. Радовке Абдулинского района.
В начале 1931 года органами ОГПУ Абдулинского района было возбуждено уголовное дело по обвинению в контрреволюционной деятельности 112 человек, среди которых были священники, монахини, рабочие и крестьяне.
По тому же делу о. Александра арестовали 16 февраля 1931 года, обвинив в проведении антисоветской агитации и причастности к антисоветской группировке. Вместе с ним осудили его отца, священника села Боровка Абдулинского района Венедикта (1869 г.р.) и братьев Евгения (священника села Матвеевка Абдулинского района) и Валериана – тоже священника. Семь месяцев они провели в Самарской тюрьме, ожидая приговора.
Протоколы допроса повествуют о служении о. Александра. Он оказывал помощь продуктами и деньгами арестованным священникам, и на проповедях призывал верующих помогать заключенным. Собранные средства переправлялись в тюрьмы Бугуруслана, Самары и Абдулино. Священнослужители ближайших сел тесно общались, молясь друг за друга и ободряя на жертвенный подвиг. Сам отец Александр исповедовался 2-3 раза в неделю, что говорит о его ревности по Богу и напряженной духовной жизни.
В 1929-1930 гг. среди абдулинских священников были разногласия по причине нехватки церковных приходов – многие церкви были закрыты. Отец Александр и священник Сахаров при содействии епископа Германа смогли примирить всех священников.
В дома прихожан батюшка ходил с требами и к нему домой часто приходили верующие по церковным делам. Монахиням давал духовную литературу для чтения на дому. На проповедях о. Александр читал Священное Писание. Батюшка никогда не вел контрреволюционную агитацию и не распространял провокационных слухов, но он открыто признавал, что не молился в церкви за советскую власть, а молился о страждущей стране Российской и за убиенный царский дом.
В обвинительном заключении отец Александр назван руководителем контрреволюционной организации лишь потому, что у него был огромный авторитет среди верующих и священнослужителей. В с. Радовку к о. Александру приходили богомольцы за сотни верст – его считали святым. Он мог снять с себя рубашку или сапоги и отдать нищему, сам же ходил босиком или в лаптях. Совершал требы бесплатно, служил в церкви по ночам, устраивал по вечерам чтение Библии, проводил публичные исповеди.
По решению «тройки» в сентябре 1931 года отец Александр приговорен к 10 годам концлагерей вместе с младшим братом священником Евгением Мильтоновым, которого тоже отправили на строительство Беломорканала. Его отец – священник Венедикт Мильтонов, тогда уже довольно пожилой и больной человек, умер в Самарской тюрьме во время следствия, а старший брат – священник Валериан пропал без вести.
Исповедничество о. Александра продолжилось на стройке Беломорско-Балтийского канала. Там он вместе с тысячами таких же мучеников занимался каторжным трудом – возил землю в тачках. Через два года отца Александра перевели на другую каторгу – в Сибирь. Сначала на Кузнецкстрой, а потом на Байкало-Амурскую ж/д магистраль.
Дом и все имущество о. Александра было арестовано. Лишившись всего, матушка и дети оказались на улице. На руках у матери остались три дочери – Нина, Вера, Антонина. Приходилось бедствовать, был страшный голод, жили по чужим углам. Вскоре младшая дочь, совсем еще крошка, ослабшая от голода, умерла от простуды. Кто-то из людей посоветовал: «Заключенных на Беломорканале хоть как-то кормят, прокормят и вас». И матушка Мария Николаевна решила поехать к мужу на спецпоселение в с. Повенец Медвежьегорского района Карелии.
Детство свое я помню, начиная с огромного котлована Беломор канала. Сестра подвела меня к нему и, показав, сказала: «Смотри и запомни: это Беломорско-Балтийский канал». Ужасающие масштабы строительства – цементированная глубокая и широкая пропасть под моими ногами неизлечимой язвой впилась в мое детское сознание. Было мне тогда три с половиной года, сестре семь...
Страшно вспоминать, что пришлось увидеть на «комсомольско-зековской» стройке. Люди жили в общих бараках, уподобляясь рабочему скоту. Контингент лагеря представлял собой разношерстную публику, начиная с уголовников и кончая малолетними детьми.
Мы жили в бараках, спали на нарах, пол был земляной и крыша протекала. Отец работал на строительстве канала – возил тачки с цементом, мама – на лесоповале. Ночью папа вырезал из дерева нательные кресты и раздавал всем желающим. Кормили в первую очередь взрослых, чтобы они могли работать. Остатками пищи кормили детей. Ходила я в отцовских башмаках сорок второго размера. Помню: кухня, окошечко, иду в больших ботинках, тащу их, а из раздаточного окна смотрят на меня и плачут. Однажды кто-то угостил меня пирогом с картошкой – это было самое вкусное лакомство.
Видели мы своих родителей редко, хотя жили вместе. Работали они с раннего утра и до ночи. Я ложилась спать – их еще не было, а просыпалась – их уже не было. Барак был огромным, а печурка – маленькой, я жалась к ней и однажды обожгла ногу. Нас, детей в бараке было человек семь, мы находились без присмотра. Однажды с сестрой чуть не сгорели... Как-то взяли поиграть мамину одежду, нарядились, кто-то достал спички… Помню только: дым, пламя, но кто-то прибежал и потушил пожар. Помню, ели морошку, голубику, переправлялись куда-то на лодке.
Случалось, на конных повозках, покрытых рогожей, привозили в лагерь погибших, в основном женщин, работавших на лесоповале. Мать была подавлена: занимаясь валкой деревьев, она тоже рисковала жизнью. «Вы все здесь погибнете из-за того, что этому ремеслу не обучены», – сказал маме десятник и, немного помолчав, вероятно, из жалости к нам, добавил: «Вам надо бежать».
Вскоре мама тайно оставила стройку. Мы с сестрой остались. Сердобольные женщины и угрюмые бородатые дядьки жалели нас, как могли, угощали сухарями, иногда сладостями, подбадривали теплым словом.
Жить в нечеловеческих условиях было трудно. Когда начались холода, меня отец определил на квартиру к одному из местных жителей. Десятник взял меня «в дети» – своих детей у него не было. Сестра осталась в общем бараке. Я жила в тепле и меня хорошо кормили, но мне не лезло в горло ничего, – все мысли о маме, об отце, о сестре. Меня кормили молочной кашей, старались всячески развлекать, качали в люльке, но я даже не могла улыбнуться. В 1933 году мама приехала навестить нас. Она не хотела забирать своих дочерей в родные места – горе мыкать. Я, ничего не понимая, рыдала, – не хотела оставаться в чужом краю. Мама прислала сестру узнать, хочу ли я поехать с ней, надеясь, что я, находясь в хороших условиях, останусь в семье десятника. Я, как только услышала, что можно уехать с мамой, то сразу стала снимать с себя подаренную мне одежду, пытаясь скинуть с себя платьице, данное новой семьей, лишь бы быть с мамой, хоть нагая, хоть в лохмотьях, но только с мамой. Женщина сказала: «Не снимай, все для тебя, у нас детей нет». Так мы и уехали с сестрой и мамой в Абдулино, где отца помнили и любили. Помню, что по дороге у нас украли хлеб… Был 1933 год. Отец остался один, но дух его не был сломлен, и вера в Бога только укреплялась. Добрый, бесхитростный, живший только верой, говоривший: «Господь страдал и нам велел». Читаю строки из чудом сохранившегося письма из заключения: «Вы ждете меня домой. Мне осталось отбывать еще три года. Живу один в холодной барачной комнате. Во все углы дует, печки нет. Холода здесь доходят до 60 градусов. Простыл, болею – ни нагнуться, ни вздохнуть. Страшно здесь, но еще страшнее домой возвращаться. Позволили бы только жить, как последнему поденщику в «теплом углу» и с домашней церковью, а лучше бы идти служить в храм. Я жить не могу без церкви, хочу служить Богу. Для меня это смысл жизни. Дома опять задушат налогами и не дадут возможности жить с семьей и воспитывать детей. Ох! Как страшно. Здесь человеку, умеющему приспосабливаться, можно жить, но я этого делать не умею, и душа не позволяет. Впереди, вероятно, ждут меня суд и тюрьма. Волосы на голове дыбом встают, когда вспоминаю о допросе».
Без папы мы влачили жалкое существование. Скитались по родным местам. За спиной часто приходилось слышать злословие: «Дети врага народа!» Учительница, не имевшая права голоса, нигде не могла устроиться на работу. Ходили по деревням, попрошайничали. Кто давал кусок хлеба, кто картофель, кто пшеничку. Милосердные люди пустили нас жить к себе. Мы жили три семьи в доме. Есть было нечего. Хозяева делились с нами зернами пшеницы, из которой мы варили суп. Страшно вспоминать, как мы опухали от голода...
В 1936 году отец досрочно вернулся из мест заключения и получил назначение епископа Бугурусланского Ираклия на служение в храм села Комиссаровка Пономаревского района. Несмотря на уговоры родственников, после недолгих колебаний отец Александр опять поступил на службу в церковь, где служил верой и правдой, как прежде.
Вот как по-отечески увещевал о. Александра в своем письме еп. Ираклий: «Возлюбленный о Господе о. Александр! Получил Ваше письмо, в коем Вы недоумеваете, поступать ли в Комиссаровку. По-моему, Вашим состоянием является боязнь, а это чувство и вообще-то для верующего, а для священника в особенности, не есть чувство здоровое. От Бога никуда не уйдешь. И, если будешь выдумывать средства для сохранения себя от опасности, надеясь более на себя, чем на Бога, то судите сами, можете ли спокойно так жить, куда бы Вы ни попали? Впрочем, ничего не буду иметь, если Вы устроитесь в Н-Челяево. Только сможете ли, ибо там председатель РИКа поклялся не пускать священников в свой район? “На Господа уповаю, – говорит св. Давид, – не убоюся, что сотворит мне человек”. Крепко уповайте на помощь Божию, и Бог защитит. И пословица наша учит Вас: “Волков бояться – в лес не ходить”. Служите громко, чтобы народ слышал Вас. Службу, особенно Литургию, поминовением за упокой не затягивайте. Кому нужно, могут о своих родных после службы молиться. Благослови Вас Господь и сохрани. С любовию во Христе, еп. Ираклий».
Мы не имели своего собственного угла, и нас приютил в своем доме староста Яков Тихонович Морозов. На первых порах он нам помогал. Казалось, жизнь начала налаживаться. После голода мы впервые поели хлеба вдоволь. Отец был счастлив, что молитвы его были услышаны, и он вновь стоял у Престола Божьего и служил Ему каждый день, и в праздники и в будни. В начале 1937 года на праздник Крещения батюшка возглавил крестный ход на реку с иконами, в котором приняли участие около двух тысяч верующих из всех окрестных сел. Недолго длилась счастливая жизнь с отцом, недолго мы ели хлеба вдоволь.
27 июля 1937 года нагрянули с обыском сотрудники УНКВД Оренбургской области. Пять часов длился обыск, но так ничего компрометирующего и не нашли. Конфисковывать на этот раз было нечего. Не было даже своего стола или кровати. Были только медные монеты, которые копили целый год и складывали в мешочек, они предназначались для покупки одежонки детям. Со словами: «А это мы вернем», – забрали и гроши. Разутые и раздетые, мы снова пошли по миру. Отца арестовали и увезли. Храм вскоре сделали хранилищем пшеницы. Мама поехала к родственникам в Бугуруслан, там нашла работу в одной из деревень, в которой проработала около года. Дети остались жить с приютившими батюшку стариками, скучали по маме и плакали. В моем детском сознании сложился тогда стишок: "Сидела на камушке, Плакала по мамушке. Вы скажите, камушки, Как увидеть мамушку?" В сентябре мама родила нам братишку Николая. Отца мы больше не видели, он так и не узнал, что у него родился сын…
Десять лет довелось прослужить о. Александру в Церкви Божией после ссылки. Прихожане его очень любили и уважали. Он служил Божественную литургию каждый день, знал Библию почти наизусть. На службы люди приезжали из многих городов и весей. Он произносил проникновенные проповеди так, что многие плакали. Его могучий баритон был слышен издалека. Своим образом жизни отец Александр сделал великое дело – привил многим прихожанам доброту, чувство сострадания к ближним, неподкупную честность, справедливость. Одно не нравилось некоторым верующим, что он не позволял целовать свою руку во время лобзания креста. Дочь Вера спрашивала его о причине этого, он отвечал: «Я не Христос, я такой же смертный, как все». Деньги он брал только для уплаты налогов государству. Я помню, как мы помогали считать мелкие деньги, бумажных почти не было. Каждый квартал отец собирал мелочь, целый мешок, и нес в сельсовет уплачивать налог.
Отец Александр знал в совершенстве греческий и латинский языки, и детей обучал им. Я до сих пор помню тропарь Пасхи на греческом. Он воспитывал в детях чувство уважения к другим национальностям, говорил: «Нельзя смеяться над тем, что они плохо говорят по-русски». С нами, детьми, он выучил молитву «Святый Боже» по-чувашски. Помнил по памяти «Илиаду» и «Одиссея» Гомера, цитировал из них многие фразы. На всю жизнь мы запомнили его рассказы о красоте природы. Летом каждое утро он вставал в пять часов. Шел на реку купаться и иногда приносил по одной лилии и клал детям на подушку. Чувство красоты и бережное отношение к природе мы пронесли через всю жизнь. Он привил нам любовь к музыке. Сам великолепно играл на скрипке, а вся семья пела. Исполняли «Блажен муж» – 1 псалом.
Батюшка был прекрасным собеседником, хорошим лекарем, многих вылечил от разных заболеваний. Так, например, вылечил ногу Ивана Кручинина, который прыгнул в реку с моста, и изуродовал ее. Он месяц жил в семье у нас, и отец Александр делал ему перевязки.
Он делился с людьми последним – отдавал даже рубашку. Однажды он снял с себя сапоги и отдал их бедняку, а сам надел лапти и сказал, что ему так удобнее ходить.
Батюшка заботился о духовном воспитании своих детей. Около него кормились сотни людей. Он никого не отпугивал, а наоборот привечал. Еще в Радовке отец никогда за стол не сядет, если не пришли бедные люди. Рядом жила семья из семи человек. Каждый день он звал их обедать. Делился последним куском. О батюшке Александре в округе среди народа ходили предания. Те, кто дожил до нашего времени, до сих пор вспоминают его добрым словом.
Воспоминания Краснослободцевой Марии Дмитриевны: «Я родилась в Ефремово-Зыково Пономаревского района Оренбургской области. В двадцать лет овдовела и всю свою жизнь посвятила служению Богу. Когда у нас служил Мильтонов Александр Венедиктович, я каждый день ходила в церковь и была у него помощницей. У меня не было семьи и поэтому я всегда была в церкви, когда была служба. Часто приходилось быть одной, помогать батюшке в будни, когда не было никого – читала, пела. Он был удивительным священником, не брал денег с бедных за крестины, венчания, отпевания. Некоторые атеисты смеялись над ним и не любили. А большинство считали его праведником, уважали, ценили. Он славился на всю округу, потому что был единственным бессребреником. Когда он служил в Радовке, я и туда по праздникам ходила, хотя это было далеко.
Вернувшись из ссылки, о. Александр служил в Комиссаровке рядом с нашим селом. Я снова ходила каждый день в церковь за три километра от нас, помогала ему. После ссылки он еще больше удивлял своим отношением к бедным людям, больным, юродивым. Был при нем все время юродивый Виктор, которого он кормил и приютил у себя, хотя семья жила на квартире у старосты Якова Тихоновича Морозова. Летом на церковные праздники приходили люди издалека и ночевали у батюшки. За стол садилось по десять человек».
Воспоминания Пыжова Игната Павловича (бывший редактор газеты «Бугурусланская правда»): «Я в детстве видел несколько раз Александра Венедиктовича и многое о нем слышал, как о необыкновенном священнике. Он служил тогда в Радовке. Всех изумлял его образ жизни. Он никогда не садился на повозку, всегда ходил пешком. Однажды мне пришлось наблюдать такое: ехали мы мимо Радовки (я жил в Кузькино). Едем и видим – идет батюшка зимой в пургу. Отец остановился и долго его упрашивал, чтобы он сел с нами. Мы ехали в Абдулино, он никак не соглашался, но отец продолжал упрашивать. Батюшка сел и мы поехали. Оглянулись через некоторое время, а его нет – исчез. Много легенд о нем ходило. Говорили, что у него трое детей, но он в первую очередь помогал больным и бедным. Одна большая семья в шесть человек, отец у них умер, жила по соседству и кормилась ежедневно у батюшки. Он отдал в приданное взрослым девушкам из этой семьи одеяла, валенки, одежду. Люди ему говорили: “У тебя же самого дочери подрастают”. А он отвечал: “Пока дочери вырастут – все будет”. Считал своим долгом быть помощником и покровителем нуждающихся».
Воспоминания Морозовой (Мальцевой) Веры Прокофьевны (1978 г.): «Я знала Мильтонова Александра Венедиктовича с 1936-го по 1937 гг. Мы жили напротив церкви в с. Комиссаровка Пономаревского района Чкаловской области. Я видела его каждый день, когда он шел в церковь, а вечером возвращался домой. Меня удивляло, что он служил и в праздники, и в будни. Знаю, что он мечтал об этом, когда был в ссылке. Иногда мы заходили в церковь по будням и видели, что он служит, а одна женщина читает, помогает ему. Женщины чередовались, а он бессменно, каждый день, в любую погоду служил полностью, как положено. Удивляло то, что он ходил в полукафтане и в лаптях. В церкви переобувался в другие лапти и портянки, чистые. Когда его спрашивали об этом – он отвечал: “Мне удобнее, легче в лаптях, чем в сапогах”. Все люди знали, что он всегда помогал бедным. Однажды он подарил парню, собиравшемуся жениться, сапоги. Его любили люди за бескорыстность и справедливость, несмотря на то что он очень строго относился к разведенным, невенчанным. Ничего у них не велел брать. Велел только молиться и просить Бога о прощении грехов. Об этом мне рассказывали родители. Мы видели, как арестовали его в августе 1937 г. и повезли на грузовой машине. Все плакали».
Из воспоминаний Ефросинии (жительницы села Борисовка, тоже арестованной в 1937 г.) – со слов дочери: «Мне часто приходилось шить отцу Александру рубашки из холста. Потому что он отдаст людям прямо с себя, а идти домой не в чем. Стыдно перед женой. Чтобы прикрыть тело, я “наживушку” соберу рубашку и он идет домой. Когда он служил в Радовке, о нем все время складывали легенды. Ходил пешком, его догоняли на лошади: “Садись, батюшка!” А он отказывается – жалеет лошадь. Иногда удается уговорить зимой в холод, вроде сядет, оглянутся – а его и след простыл. Говорили о нем как о святом, потому что он предсказывал часто события. Однажды послал меня за кагором для Причастия из Комиссаровки пешком в Абдулино (сорок пять километров, да еще и зимой). Вот иду, а за мной волк. Я всю дорогу молилась. На другой день возвращалась, и снова волк за мной шел. Я ничего никому не сказала. А во время службы, читая проповедь, отец Александр рассказал о девочке, которую сопровождал волк, охраняя ее…»
Два месяца отца Александра, по обвинению в организации контрреволюционной борьбы, продержали в тюрьме сначала в Бугуруслане, а затем в Оренбурге.
27 сентября 1937 года, в праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, отец Александр, как «враг народа», был расстрелян. Очевидцем того, как отца Александра и других верующих увозили на расстрел, была одна из монахинь Бугурусланского Покровского монастыря, также сидевшая в Оренбургской тюрьме.
